Пианино на двоих

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Не спросил — констатировал.
В доме стояло старое пианино, которое молчало три года — с тех пор, как ушёл отец. Этой ночью я впервые подняла крышку. А он сел рядом и положил руки на клавиши — по другую сторону от моих.
***
Марк был из тех людей, которые заполняют собой комнату, не произнося ни слова. Высокий, с тяжёлым взглядом из-под тёмных бровей, с руками пианиста — длинные пальцы, широкие ладони. Он работал звукорежиссёром на студии, приходил поздно, пах табаком и чужой музыкой.
Мы жили через стенку. Я слышала, как он снимает ботинки — один глухой удар, потом второй. Как включает воду. Как ложится — пружины его дивана стонали одной низкой нотой, и я ловила себя на том, что жду этого звука, чтобы уснуть.
Мама была счастлива. Геннадий, его отец, оказался тихим и внимательным человеком — полная противоположность моему отцу, который уходил, хлопая дверьми. Теперь в доме пахло корицей и свежим хлебом, и мама впервые за годы смеялась по утрам.
Я не имела права всё разрушить.
***
Он начал приходить к пианино по ночам.
Первый раз — через неделю после переезда. Я не спала, читала при свете телефона, когда услышала тихий звук: кто-то нажал клавишу. Одну. До первой октавы. Потом — тишина. Потом — ре. Ми. Фа. Он играл гамму, медленно, словно пробуя инструмент на вкус.
Я вышла в гостиную босиком. Он сидел в темноте, в одних спортивных штанах, и лунный свет лежал на его спине серебряной полосой.
— Не спится? — спросила я.
— Инструмент расстроен.
— Я знаю. Три года никто не трогал.
— Три года — это преступление.
Он подвинулся, не глядя на меня. Молча. Я села. Наши бёдра почти соприкасались — узкая скамья не оставляла пространства для приличий.
— Что ты умеешь? — спросил он.
— Шопен. Немного Дебюсси.
— Сыграй.
Я положила пальцы на клавиши и начала ноктюрн. Пианино звучало глухо — старое, обиженное на годы тишины. Но когда я дошла до второй части, Марк вступил. Он подхватил левой рукой басовую линию — не по нотам, на слух, импровизируя. Его аккорды были темнее, тяжелее, чем написал Шопен. Они меняли мелодию, делали её тревожной, почти болезненной.
Мы играли минут пять. Потом я сбилась — его рука задела мою, и ток прошёл от кончиков пальцев до основания шеи.
Мы замерли.
— Извини, — сказал он.
— Не извиняйся.
Тишина была такой плотной, что в ней можно было утонуть.
— Это опасная идея, — прошептал он, глядя на клавиши.
— Играть по ночам?
— Играть вместе.
Он встал и ушёл. Я осталась сидеть в темноте, и мои руки дрожали над клавишами, которые ещё хранили тепло его пальцев.
***
Это стало нашим ритуалом. Каждую ночь, после полуночи, когда родители засыпали. Никаких слов, никаких договорённостей — просто одна нажатая клавиша, слышная через стену, означала: «Я жду».
Мы играли в четыре руки. Он приносил свои аранжировки — тёмные, сложные, с диссонансами, которые разрешались так медленно, что хотелось кричать. Я отвечала Дебюсси — текучим, лунным, ускользающим. Наши стили сталкивались и сплетались, как два потока воды — горячий и холодный.
Мы никогда не касались друг друга специально. Но пианино — жестокий инструмент для двоих. Руки пересекаются, локти соприкасаются, дыхание смешивается. Однажды он потянулся к верхнему регистру через меня, и его грудь оказалась так близко к моему плечу, что я почувствовала, как бьётся его сердце.
Или это было моё.
— Люди услышат, — сказала я однажды, когда мы закончили особенно яростную пьесу.
— Люди думают, что это ты играешь одна.
— А если узнают?
Он посмотрел на меня. В лунном свете его лицо было как гравюра — резкие тени, острые скулы, тёмные провалы глаз. Читать далее →

Подпишись. Чехов молча одобряет