Государственное пиратство 2. Золотой век пиратства

Он и в самом деле растянулся почти на век — историки называют так период между 1650-м и 1730-м г.г., когда для пиратов удачно сложилось примерно всё и сразу — колода оказалась перетасована так чудно, что пиратам выпадали сплошные козыри.Ну и в самом деле: никогда еще океаны не пересекали корабли со столь богатыми грузами — один успешный рейд мог обеспечить на всю жизнь и пиратский экипаж и их потомков во множестве поколений. При этом военный флот крупных морских держав был занят войнами друг с другом, размениваться на охоту за разбойниками никак не мог. А еще, как мы помним, великие державы сами активно вербовали пиратов, выдавая им лицензии каперов.

Кроме того, в рядах пиратов, как никогда раньше, хватало опытных моряков, которые набирались ума и квалификации в военных флотах или на судах торговых монополистов, вроде Ост-Индских компаний (наиболее известные из которых — голландская и английская, хотя свои Ост-Индские завели, кажется, буквально все европейские страны, за небольшим исключением).

В свое время в Европе всплеск кораблестроения вызвал нехватку экипажей — на корабли заманивали ложными посулами, хватали и тащили силой, принуждая к работе матроса, популярной профессией была профессия вербовщика, причем в Англии, например, считалось законным, что кружка пива, полученная «от короля», или мелкая монетка, врученная потенциальной жертве, делало последнего обязанным «отработать» этот дар: по эльхаусам страны слонялись вербовщики, артистично разыгрывающие роль «своего парня» и угощая простаков. Часто работала «двойная страховка»: допивая кружку, жерства обнаруживала на её дне монетку.

Кроме того, законы часто предписывали хватать всех праздношатающихся без определенного места жительства и приводить их к присяге — Королевский флот Великобритании и конце XVIII — начале XIX веков во многом состоял из моряков такого происхождения.

Этими методами не брезговали никогда, но обвальный характер они приняли с момента образования Голландской и Английской Ост-Индских компаний, причем вербовщики запускали лапы по всей Европе: современник тех событий, живший в первой половине XVII века, вдруг обратил внимание, что с улиц немецких городов исчезли все нищие, и логично связал это чудесное преображение городских пейзажей с деятельностью рекрутеров голландской WOC.

Служба на флоте тогда не была мёдом: полное бесправие, регулярные физические наказания, которые больше были похожи на пытки и истязания, жизнь впроголодь, постоянные болезни, и все это — за мизерную плату.

Понятно, что подневольные, угнетаемые насилием члены экипажей — не самые лояльные к своим офицерам и не самые бравые матросы, часто только и ждавшие момента, чтобы расплатиться за свои унижения.

При этом морская служба делала их людьми высокой квалификации — они приобретали умения, на освоения которых уходили годы.

Но, как это часто случается, избыток вакансий мог внезапно прекратиться — так случалось, когда заканчивалась какая-то большая война, и экипажи списывались на берег, причем это касалось не только военных, но и каперских судов, и даже в первую очередь именно каперских — в период между войнами потребность в каперах резко уменьшалась, часто — до нуля.

И тогда образовывался даже некоторый переизбыток профессионалов среди тех, кто не считал вершиной карьеры работу на нанимателя, жаждал себя проявить и достойно заработать на своем умении.

Вот эти свободные от прочих обязательств люди и составляли, во все времена, костяк тех, кто уходил в пираты. А к ним охотно примыкали те, кто подвергался постоянным унижениям и истязаниям в «официальном» флоте, влача, фактически, рабское существование за жалкие гроши, которых моряку чаще всего хватало разве что на выпивку при заходе в порт.

Так было во все времена, но при этом «Золотой век» пиратства, все-таки, был всплеском морского разбоя таких масштабов, которые мир не видел ни до, ни после этого.

Чаще всего за точку отсчета этого «века» принимают так называемый «буканьерский период» пиратства, вызванный цепочкой событий.

Рассказывать о нем, наверное, надо, начиная с весьма своеобразного (и очень эффективного) метода «приготовления пищи» в незаселенных местах Вест-Индии, в которой испанцы оказались большими доками и гениальными провидцами: они завозили в Новый Свет привычных домашних животных и — просто бросали их там на произвол судьбы. Животные дичали, но — не просто выживали, а — плодились и множились. Корма было вдоволь, естественных врагов в природе почти не встречалось, и они, в первую очередь — свиньи и коровы — составляли отличную кормовую базу в тот момент, когда испанцы начинали эти земли заселять.

Кстати (хотя это к делу и не относится), на материке именно так появились мустанги, потомки когда-то выпущенных испанцами на волю лошадей, которые обжили не только земли Мексики, но и всей Северной Америки, а потомки выпущенных в той же Мексике коров образовали новую породу, названную, за необыкновенно огромные рога, лонгхорнами — их огромные стада расселились чуть не до Канады. Когда североамериканские переселенцы начали массово обживать земли Дикого Запада, захватывая там земли, то к земле сразу же прилагалось и огромное богатство в виде огромного поголовья тучного скота.

Но это — другая, континентальная история, а мы сейчас будем говорить про остров Эспаньола, современный Гаити, на который испанцы, готовя его «под себя», перевозили домашний скот довольно давно. Скот дичал, испанцам не под силу было контролировать весь остров, и на западной его части стали селиться французские охотники. Благо — дичи в этих местах хватало. Иногда этих охотников описывают как людей максимально мирных — мол, они всего-то коптили и жарили, научившись этому у местных индейцев-араваков, мясо на деревянных решетках-буканах (отсюда и «буканьеры»), хотя грабежи испанских поселений французскими мясоторговцами были в порядке вещей.

У испанцев (как и на протяжении всей их колониальной истории) не хватало людей, чтобы затыкать все дыры на своих границах, откуда просачивались обделенные и жадные бандиты, вот и до буканьеров руки довольно долго не доходили, и, может быть, на них и махнули бы рукой, вот только вспыхнувшая в Европе Тридцатилетняя война положила конец этому притворно-вялому сосуществованию: испанцы не хотели иметь в тылу вооруженные отряды французов, и отправили на запад острова армию и зачистили местные джунгли от подданных своих врагов.

Что делают буканьеры? Они садятся на суда, пересекают узкий (всего-то 8 км) пролив и высаживаются на острове Тортуга.

Островок мелкий, его даже на карты не наносили, зато он хорош тем, что на нем всего одна бухта, пригодная для высадки с моря, то есть охранять весь периметр острова нет необходимости, зато до Эспаньола можно запросто добраться на лодках. Чем буканьеры и занялись, благо испанские владения они знали прекрасно, понимали, что там всегда есть чем поживиться и — испанцы понимают, что проблема, которую они пробовали решить, не решена вовсе, и отправили на Тортугу карательную экспедицию (чем они будут заниматься потом ежегодно, с примерно нулевым успехом).

Буканьеры приближение флота заметили заранее, ушли в джунгли, испанцы что-то разорили, сломали и пожгли и даже умудрились пару человек схватить и повесить, и разбойники вспомнили, что они — французы, то есть люди короля, обижать их нельзя (в том числе нельзя делать этого и пристроившимся на этом же острове англичанам) — короче, они пишут челобитную в столицу и король назначает губернатора Тортуги, некого Ле Вассера, отличного инженера, а для пущего устрашения неприятеля посылает туда еще и военный отряд в 50 солдат.

Ле Вассер докладывает в столицу, что место диво как удобно для устройства крепости, получает из метрополии строительный материал и мастеров в придачу, а еще, в большом количестве, отличные пушки, после чего Ле Вассер о Франции забывает и объявляет себя полноправным властителем Тортуги.

К тому моменту и буканьеры уже не просто грабители поселений на соседних островах, выгоднее было захватывать торговые корабли в море — на море и перемещаются эти лихие люди, благо что королевский губернатор успел кое-кому раздать каперские патенты. Дело было за орудием пиратского производства — кораблями, без которых этот бизнес стартовать не мог, и стартаперы оказались вполне изощренными похитителями чужих судов — кража кораблей, иногда — прямо в испанских (или своих собственных — почему бы и нет?) гаванях была явлением масштабным. При этом, судя по сохранившимся документам, первые нападения были осуществлены и вовсе на лодках — несколько лодок с разных сторон подходили к кораблю, сокращая дистанцию так, что корабельная артиллерия оказывалась бесполезной, далее следовал абордажный бой, складывавшийся, как правило, в пользу более многочисленных налетчиков, которые получали в качестве «приза» и перевозимый груз, и сам корабль.

Гавань Тортуги пришлась по нраву всем лихим людям — здесь принимают и голландцев, и англичан, которые уже имеют довольно большой опыт пиратства. Многие «защищены» патентами своих стран, дающих «право» нападать на испанцев.

Но тут случилось недоразумение, так сказать, спор хозяйствующих субъектов: по закону каперы обязаны были отдавать часть добычи своим нанимателям — государству, выдавшему патент, а де-факто делиться-то приходится с Ле Вассером, хотя бы потому, что Тортуга — единственное удобное место в окрестностях, где можно сбыть награбленное, отремонтировать суда, запастись едой и водой и дать отдых экипажу. А тут еще Ле Вассер стал выдавать собственные патенты каперам (ну отчего бы и нет, коль он считал себя властителем независимого государства?).

Словом, Ле Вассер никому из великих держав нехорош, пуще прочих — Франции, которая считает его предателем. Как следствие, этот инженер и самозваный владелец Тортуги неожиданно скончался, обстоятельства его смерти туманны, что дает большой простор для литературного творчества, но, возможно, какая-то логика здесь есть. Но за 12 лет своего «владения» Тортугой он, не раз отбивая нападения испанцев, создал славу Торгуге как «пиратскому раю».

После смерти Ле Вассера на Тортуге меняются несколько губернаторов, чаще всего там вывешен французский флаг, что жутко не нравится англичанам, ирландцам, голландцам и всем не французам вообще, пока очередной губернатор, д’Ожерон, не нашел гениальный способ заставить презреть предрассудки: этот бывший купец в 1665-м открывает на Тортуге публичный дом (говорят, первый не только на Тортуге, но и в западном полушарии вообще).

И — жизнь, что называется, налаживается: теперь Тортуга — безоговорочно, лучшее на свете место для швартовки пиратских судов.

Увы, пиратско счастье было недолгим — вскоре таинственно умирает д’Ожерон — его по каким-то бюрократическим делам вызывают во Францию, и в первый же день своего пребывания там он отдает богу душу.

Франция делает ставку на захват Эспаньола, перестает снабжать Тортугу, и вскоре одна из экспедиций испанцев завершается успехом: остров захвачен, все, что могло гореть, сожжено, все, что можно было разрушить — разрушено, завершает дело ураган, уничтоживший то, что не успели или забыли уничтожить испанцы.

Может, эта пиратская столица и выжила бы, но Испания и Англия заключают мирный договор, каперы оказываются больше не нужны (временно, конечно), а просто пиратствовать — дело очень опасное. Французы тоже в мире со всеми великими державами — и мир оказывает самое разрушительное действие на морской разбой — куда как более серьезное, чем любой военный успех в борьбе с корсарами.

Параллельно с Тортугой рос и расцветал Порт-Рояль — идеальная гавань, надежно защищенная от морского вторжения бастионами с мощной артиллерией, где хватало ремонтных верфей и складов перекупщиков для хранения награбленного, а еще там было полно кабаков, борделей и игорных домов, словом, место было идеальным для того, чтобы сбыть награбленное, забыться на какое-то время, «отдохнув» от трудов неправедных, отремонтироваться и снова пустить в свой промысел.

История этого «города пороков» заканчивается чуть позже истории Тортуги — мощное землетрясение уничтожает Порт-Рояль, к некоторому восторгу церкви, кстати — священники не перестают поминать, что «они же предупреждали», что бог всё видит и такого разврата не допустит.

Франция, кстати, по итогам множества войн, получает в итоге свой кусок пирога — западную часть острова Эспаньола, то, где сейчас современное государство Гаити, Тортуга входит во французские владения и пираты там властям тем более ни к чему, и негласное звание пиратской столицы переходит к Нассау, порту на Багамах, где британский разбойник Генри Эвери подкупает местного губернатора. Губернатору сделка понравилась настолько, что ему захотелось такого еще, да побольше — и почти на десятилетие там сложится идеальный симбиоз власти и криминала.

Именно Нассау, о котором известно намного меньше, чем о Тортуге или Порт Рояле (просто потому, что романисты уделили ему меньше внимания) стал центром нового этапа в пиратской жизни — весьма кратковременного (1693-1700 г.г.) и самого романтизированного, известного как «Пиратский круг». В то время огромное количество рыцарей ножа и топора оказались предоставленными сами себе — вольница с каперскими патентами закончилась, испанские владения были уже предельно истощены (не то что корабли испанцев, но даже многие большие города были ограблены уже по нескольку раз). Положение бывших английских колоний в Новом Свете после введения в действие Навигационного акта выглядело как ущемление их прав и свобод. Вражда Англии и Франции возобновилась, целью пиратов стали теперь не только испанские корабли.

Впрочем, благодатных для пиратского промысла Карибских островов им теперь не хватало: многие, в основном, английские и американские пираты, ринулись в Индийский океан, который великие морские державы контролировали еще хуже, чем Атлантику, их целью стали грузы ситца, который экспортировался из Индии и ценился тогда очень высоко. Да, это не трюмы испанских галеонов, наполненных серебром, но ситец в тот момент был отличным товаром, дорогим, и, что для пиратского ремесла важно — очень ликвидным. Пираты обжили Мадагаскар и примыкающие островки, мимо которых проходили все торговые пути того времени, создав на острове Сент-Мари настоящую крепость со всей необходимой инфраструктурой, настоящий Порт-Рояль Индийского океана.

Но в 1701-м в Европе вспыхнула новая большая война, так называемая война за испанское наследство, где, с одной стороны, сражались Англия, Священная Римская империя (в тот момент объединявшая территории нынешних Австрии и юга Германии), Нидерландов, Пруссии и ряда других государств, с другой — Испания и Франция, и тоже с множеством союзников, среди которых была Португалия, перешедшая в какой-то момент на сторону англичан.

Это дало старт очередному каперскому раю: патенты на захват вражеских судов охотно выдавали обе стороны, и хотя история нам сохранила довольно много английских имен морских разбойников, все стороны поусердствовали в грабежах, количество каперских экипажей было невероятным, по словам современника, каперов было не меньше, чем торговцев — конечно, это преувеличение, но эмоции живого свидетеля той эпохи понятны. Во всяком случае, раньше каперы на слишком-то охотно нападали на рыбацкие суда — возни много, добыча — так себе, а теперь и рыбаки не могли выйти в море без прикрытия.

Именно рубеж XVII и XVIII веков называют золотым веком пиратства, но в конце этого периода (в 1713-м, когда очередная большая война в Европе, «за испанское наследство», завершилась подписанием Утрехтского мирного договора) великие державы решили, что море должно быть чистым и безопасным. Чем, собственно, было положено начало международному морскому праву, первые правила которого касались уничтожения пиратов и оказание помощи подвергшемуся нападению кораблю и экипажу. Для пиратов отныне было одно универсальное наказание — виселица.

Именно рубеж XVII и XVIII веков называют золотым веком пиратства, но в конце этого периода (в 1713-м, когда очередная большая война в Европе, «за испанское наследство», завершилась подписанием Утрехтского мирного договора) великие державы решили, что море должно быть чистым и безопасным. Чем, собственно, было положено начало международному морскому праву, первые правила которого касались уничтожения пиратов и оказание помощи подвергшемуся нападению кораблю и экипажу. Для пиратов отныне было одно универсальное наказание — виселица.

Но так как мореходные и воинские навыки у каперов были прекрасны, а в петлю никто особо не спешил, что сорвиголовы вышли в море уже не как каперы, а как, извините, самозанятые.

Дело пошло — теперь для пиратов новой волны на было ни своих, ни чужих. Добычи стало больше, так как добычей теперь были примерно все, зато и пиратам теперь надо было опасаться всех, в том числе и друг друга.

Конечно, была еще одна болезненная проблема, которую раньше решало государственное «крышевание» — это сбыт награбленного. Раньше с этим было просто: выдавший патент сам оценивал и реализовывал захваченное, теперь же пиратам приходилось всерьез попотеть для того, чтобы избавиться от добычи. Пиратам приходилось быть не просто свирепыми морскими хищниками, но и и искусными торговцами и локсими контрабандистами.

В Атлантике тогда процветала так называемая «Треугольная торговля»: корабли из Европы, нагруженные тканями, инструментами и оружием прибывали в Африку, где обменивали это на живой товар, рабов; Рабов, в свою очередь, везли через океан, в Америку; Там рабов обменивали на выгодные колониальные товары — какао, хлопок, сахар, табак, которые отправляли в Европу — так замыкался этот великий треугольник.

Пираты отлично знали, в каком месте и на каком участке они встретят тот или иной товар и частенько работали «под заказ».

Впрочем, куда бы они делись без «пиратских столиц» — Тортуги, Потр-Ройля или Нассау, где можно было не только сбыть награбленное, но и отремонтировать корабли (в южных морях днища быстро обрастали ракушками, от которых надо было периодически избавляться, да и боевой корабль почти всегда нуждается в ремонте). А еще на берегу можно было проиграть свою долю добычи в карты, спустить деньги в кабаках и борделях, что-то (почти все, что существовало в природе, выбор был потрясающий) купить, наконец.

Этот период пиратской жизни историки определяют как «пиратский круг», и название это связано с тем, что каждая шайка имела свой собственный кодекс. Конечно, правила поведения пиратов были известны и раньше, но раньше-то за каждым капером стояло его государство, и споры можно было решить не только в своем собственном кругу, теперь же ситуация радикально поменялась, никаких иных вариантов, кроме решения на месте, более не существовало.