Мёртвые души: Третий том — Дорога, которую не проехал Гоголь

Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф

Бричка стояла посреди незнакомого поля, Селифан спал на козлах, а лошади, воспользовавшись предоставленною им свободой, мирно щипали траву, разбредшись в разные стороны, сколько позволяли постромки.
Павел Иванович выглянул из брички и обозрел окрестность тем особенным взглядом, каким обозревает местность человек, не имеющий ни малейшего понятия о том, куда его занесло, но твёрдо убеждённый, что и здесь можно извлечь выгоду. Поле было обширное, жёлто-зелёное, с перелеском вдали, за которым виднелась колокольня — верный признак того, что где-то поблизости имеется селение, а стало быть, и помещик, а стало быть, и мёртвые души.
— Селифан! — крикнул Чичиков тем голосом, каким кричат на спящего, то есть достаточно громко, чтобы разбудить его, но не настолько, чтобы он подумал, будто случился пожар. — Селифан, скотина, куда ты нас завёз?
Селифан заворочался, хрюкнул, почесал бок, снова заворочался, открыл один глаз, посмотрел на барина тем мутным, неопределённым взглядом, каким смотрит человек, ещё не решивший окончательно — проснуться ему или продолжить спать, — и, решив вопрос в пользу первого, сел и огляделся.
— Так что, барин, лошади сами пошли.
— Как это лошади сами пошли? Разве у лошадей есть свой план? Разве лошади задумали ехать в определённое место? — Чичиков уже начинал горячиться, что всегда с ним случалось по утрам, когда обстоятельства складывались не в его пользу.
— Оно, конечно, плана у них нет, — рассудительно отвечал Селифан, — а только чалый потянул влево, а гнедой за ним, а каурая и вовсе не разбирает дороги, хоть ей в ухо кричи.
Чичиков махнул рукой. Спорить с Селифаном было так же бесполезно, как объяснять сенатору, почему бумага с его прошением до сих пор лежит в канцелярии. Он достал из дорожного ларца зеркальце, осмотрел своё лицо и нашёл его, несмотря на неудобства ночлега, весьма приятным. Подбородок был, правда, небрит, но эта лёгкая небритость придавала ему, по его мнению, нечто романтическое, путешественническое, отчасти даже байроновское.
Селифан тем временем собрал лошадей, и бричка покатила к виднеющейся колокольне. Дорога была из тех русских дорог, о которых можно сказать только то, что они есть, но ничего более определённого прибавить нельзя, ибо ни направления, ни твёрдости, ни какого-либо иного свойства, присущего дороге, в них обнаружить невозможно.
Через полчаса показалась деревня, а за ней — усадьба, и вид этой усадьбы тотчас же сказал Чичикову больше, нежели мог бы сказать любой путеводитель. Дом был большой, но какой-то растерянный, словно он сам не знал, зачем стоит. Одно крыло было оштукатурено заново и выглядело щёголем, а другое крыло глядело на свет божий облупленными стенами и выбитыми окнами, как погорелец на благотворительном обеде. Сад при доме был запущен, но запущен не до конца, а как-то наполовину: одна аллея была расчищена и подстрижена, а другая заросла так, что по ней мог бы пробраться разве что заяц, и то с некоторым усилием.
«Что за помещик такой? — думал Чичиков, приближаясь к крыльцу. — Ни Манилов, ни Собакевич, а что-то среднее, неопределённое, русское...»
На крыльце стоял человек лет пятидесяти, в халате, который когда-то, вероятно, был бухарским, но за давностью лет утратил и бухарскость, и вообще принадлежность к какому-либо определённому географическому стилю. Лицо помещика выражало то особенное русское гостеприимство, которое состоит в готовности принять гостя, накормить его, напоить, уложить спать и после этого три дня рассказывать всей губернии о том, какой замечательный человек к нему заезжал.
— Милости просим! — закричал помещик, ещё не зная, кто перед ним, но уже радуясь. — Вы, верно, с дороги? Устали? Голодны? Прошу, прошу!
Чичиков представился коллежским советником, путешествующим по собственным надобностям, и был введён в дом. Помещик оказался Семён Семёнович Полупанов, и фамилия его удивительно точно передавала сущность его натуры: во всём он был наполовину. Наполовину хозяйственный, наполовину расточительный; наполовину образованный, наполовину невежда; наполовину добрый, наполовину равнодушный. Он начинал дюжину дел и все бросал на середине. В кабинете его лежала недочитанная книга, на стене висела недописанная картина, в саду стоял недостроенный павильон, а в конюшне жила лошадь, которую он купил, но так и не объездил.
— Вы, я вижу, человек деловой, — говорил Полупанов, наливая Чичикову чай в чашку, ручка которой была отбита ровно наполовину. — Я и сам был деловой, да вот как-то... — он махнул рукой и не договорил, что тоже было вполне в его характере. Читать далее →

Подпишись. Достоевский бы страдал, но подписался