Двенадцать стульев: Тринадцатый — Глава, которую не написали Ильф и Петров

Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф

Рана зажила, но воспоминание о сокровищах мадам Петуховой ныло где-то в области желудка, куда, по глубокому убеждению великого комбинатора, стекались все печали.
— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели, — сказал Остап самому себе, хотя никакого льда в Ялте не было и в помине. — Лёд тронулся, а мы ещё стоим.
Он пощупал шею. Шрам от бритвы Воробьянинова придавал ему, как он полагал, пиратский шарм. Во всяком случае, дамы на набережной посматривали на него с тем интересом, с каким посматривают на молодых людей атлетического сложения, загорелых и без видимых средств к существованию.
Средств, впрочем, у Остапа не было вовсе. В карманах его жёлтых сатиновых штанов лежали: связка ключей от квартиры, которой у него не было, коробка спичек, папироса «Наша марка» и конфета «Барбарис» с прилипшим к ней табаком. Весь этот капитал, включая табак, не дотягивал и до копейки.
Но Остап Бендер не был бы Остапом Бендером, если бы такая мелочь, как полное отсутствие денег, могла привести его в уныние. Уныние было ему так же чуждо, как тигру — вегетарианство.
— Кипучая моя натура, — произнёс он вслух, обращаясь к чайке, которая села на парапет рядом с ним и смотрела на него одним глазом, как на потенциальный источник продовольствия, — жаждет новых приключений. Контора «Рога и копыта» закрыта, Воробьянинов оказался предателем, стулья кончились. Но жизнь продолжается.
Чайка не ответила. Она повертела головой и улетела, очевидно, разочаровавшись в собеседнике, который не мог предложить ей даже корки хлеба.
Остап вздохнул и направился вдоль набережной. Ялта жила своей курортной жизнью. Отдыхающие в белых панамах и полосатых пижамах прогуливались с тем озабоченным видом, с каким люди обычно ходят на работу, как будто отдых — это тяжёлый труд, требующий полного напряжения сил. Мальчишки продавали жареные каштаны. Где-то играл духовой оркестр, исполняя «Дунайские волны» с таким надрывом, словно от этого зависела судьба мировой революции.
Именно в этот момент великий комбинатор увидел нечто, заставившее его остановиться. У входа в санаторий «Красная Ривьера» стоял стул. Это был обыкновенный стул, каких сотни в любом учреждении, но сердце Остапа, закалённое двенадцатью предыдущими стульями, подпрыгнуло.
— Нет, — сказал он себе твёрдо. — Никаких стульев. С этим покончено. Остап Бендер больше не охотник за мебелью.
Но глаза его, помимо воли, уже изучали стул. Стул был старый, с гнутыми ножками, обитый цветным ситцем в розах. Такие стулья делали в мастерской Гамбса.
Остап замер.
— Товарищ Бендер, — сказал он себе строгим голосом, каким председатель месткома обращается к опоздавшему, — имейте совесть. Двенадцать стульев вы уже потрошили, нашли бриллианты, потеряли бриллианты, получили бритвой по горлу. Хватит.
Но ноги уже несли его к стулу. Это было сильнее его. Как алкоголик не может пройти мимо рюмочной, как филателист не может пройти мимо почтового отделения, так Остап Бендер не мог пройти мимо стула работы Гамбса.
Он подошёл ближе. На стуле сидел толстый человек в пенсне и читал газету «Известия». Человек был настолько погружён в чтение, что не заметил бы и землетрясения, не говоря уже о великом комбинаторе.
— Простите, — обратился к нему Остап с обезоруживающей улыбкой, — вы давно сидите на этом стуле?
Толстый человек поднял глаза от газеты и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое появляется у людей, когда их спрашивают о чём-нибудь совершенно неожиданном.
— Минут пятнадцать, — ответил он. — А что?
— Ничего, ничего. Просто стул замечательный. Какая работа! Какие ножки! Вы не находите, что ножки — это главное в стуле?
Толстый человек посмотрел на ножки стула, потом на ножки Остапа и не нашёл между ними ничего общего. Читать далее →

Подпишись. Пушкин бы подписался